Владимир (karaul_family) wrote,
Владимир
karaul_family

Митя и метро

Митя усвоил себе правило – ступать в подземке только по центру плит, которыми вымощен пол, и ни в коем случае не касаться шва между ними. Как и всё прочее из искусственного, это правило у него быстро превратилось в навязчивую идею, в источник радости и досады. Ничего ещё, если он никуда не торопился. Тогда, заложив руки в карманы и высоко подняв плечи, Митя с видимым удовольствием вышагивал по блестящему перрону. Когда же доводилось спешить, метро становилось минным полем, шахматной партией душевнобольного коня. Плечи гнулись вперёд и книзу, колени дрожали от напряжения, глаза размечали путь. Приходилось сбиваться, семенить, подпрыгивать, затягивать в полёте шаг (будто перемахиваешь лужу), исполнять какие-то дикие пируэты, избегая столкновения с жилистою старухою или парой грузных задумчивых работяг; в общем, танцевать на глазах множества людей странные, аритмичные вещи, мешая, раздражая, смеша. К тому же станции, как нарочно, отделаны по-разному – на одних плиты лежат геометрически правильно, в ритме твёрдой мужской походки; на других прямоугольники чередуются с узкими поперечными полосами, что рвёт шаг и, естественно, превращает ходьбу в перепляс; на третьих же просто рябит в глазах от беспорядочного сопряжения всевозможных осколков, одни из которых хотя бы вмещают ступню взрослого человека, тогда как другие – лишь его пуанту. Преодоление станций этого последнего рода сделалось для Мити настоящею пыткою. Багровый от стыда, он скакал по ним на цыпочках, как взаправдашний сумасшедший. 
Теперь, собственно, о смысле этого юродства. Во-первых, не пялиться по сторонам. Эта безобидная с виду привычка пачкала Митю изнутри – он всегда это смутно чувствовал, однако теперь, после паузы в несколько лет и исчезновения душевной катаракты, уточнил, сформулировал, понял. Непристойность разглядывания человеков, наконец, овеществилась в ясную мысль, обрела внутреннюю достоверность, без которой Митя отказывался с чем-либо соглашаться или чем-либо руководствоваться в своей жизни. Откуда иначе тот неясный привкус гадливости и облегчения, когда хватаешь ртом свежий воздух на выходе из метрополитена? Раньше – он хорошо это помнил – так было вообще после каждой поездки. И сейчас, стоило лишь пренебречь геометрией подножных плит, – ощущение возвращалось, но теперь многократно усиленное, – не "привкус", а отчётливое и мучительное омерзение, как будто Митя всю дорогу зачем-то ощупывал встречных под платьем, внюхивался в их дыхание или подробно выслушивал их жалкие мечты.
Во-вторых, и, наверное, «в самых важных», на практике оказалось, что разум Мити, легко и с удовольствием двоясь, способен вести его этим непростым, надо сказать, манером совершенно автоматически, защищаясь таким образом от чехарды зрительных впечатлений и высвобождаясь для главного. Однажды – кажется, на Чкаловской – ему удалось собрать взыскующую волю, безпрестанную мольбу плюс ещё нечто – сокровенное, таинственное и непроизносимое, – как в фокус, в крошечный горящий шар, чудесно вспыхнувший на мгновение точно посередине груди: 
- Господи! Моё сердце!.. – словно простреленный навылет, изумленно шепнул он, глядя себе под ноги, и хрустко ударил теменем в подбородок долговязого юношу, отчего тот вскрикнул, едва не рухнув, и бросился прочь.
– Простите! – Митя запоздало вытянул руку, но уже никого не было, да и сам он испугался нечаянно задеть шов между плитами, а потому вновь опустил глаза и, ступая на эскалатор, уже не помнил о столкновении. Сколько не пробовал он восстановить сияние, сколько не просил об этом – ничего подобного больше с его душою не происходило. Самым же тяжёлым следствием оказалось то, что у него навсегда исчезло право на сомнение. Ведь после явленного чуда каждое сомнение становится предательством, а каждое предательство – бунтом.
На поверхности земли Мите приходилось значительно сложнее. Там редко попадались чётко очерченные плиты; тревожили псы, автомобили, отверстые глотки канализации. Даже мелкие, примитивные, но какие-то крайне пакостные лужи норовили подкатиться именно в ту секунду, когда внимание, точно по уговору, отвлекали трое расхохотавшихся магометан или озорной соседский фокстерьер. К тому же на улицах непрерывно кричали дети, торговцы и радиоприемники, пахло бензином, помойкою или жареною китайскою дрянью, да вообще, нечего и сравнивать, – требовалась иная, более совершенная метода отстранения мира.
Может быть, поэтому он в тот день решил взять с собою диакона.  
- Митя, - едва они вошли в метро, жарко зашептал диакон Павел, - глядите, мы же посреди икон ходим… 
Tags: Митя, диакон Павел
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments