Владимир (karaul_family) wrote,
Владимир
karaul_family

Categories:

"Врачу, исцелися сам"

Когда до обеда остаётся несколько свободных минут, я обычно рассматриваю через стекло больничный двор и думаю…
Хорошо бы восстановить фонтан, от которого остался лишь поросший травою каменный круг, хорошо бы засеять газоны, выкрасить скамейки, прогнать стаю крупных бродячих собак. Тогда, возможно, этот унылый весенний двор, через который больные ковыляют за едою, хотя бы на несколько минут смягчит их обледеневшие сердца.
Трижды в день, месяц за месяцем, я смотрю на эти печальные фигуры сквозь мутное окно пищеблока. Я – «раздатчик пищи», кухонный рабочий.

Глядя, как робок, неуверен их шаг, как вздрагивают их плечи от малейшей неожиданности, как непослушны и боязливы пальцы, я придумал каждому историю его помешательства. В этом нет особого смысла, но так мне проще примириться с их бедою. «Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума»…
Сегодня в больничном храме Таинство Елеосвящения. Ни разу ещё за два месяца не удалось мне попасть в здешнюю церковь – всё замок на двери, всё я не вовремя.
И теперь я решаюсь ненадолго отпроситься у повара, чтобы вместе со всеми стать на молитву… нет, лгу, лгу даже сам себе – во мне больше любопытства, мне хочется увидеть здешнего священника, поглазеть на то, как он станет соборовать умалишённых, кто придёт, как это будет – впечатления, впечатления, всё та же алчная «жажда впечатлений», выкравшая у меня «из под носа» столько святынь…. Но – иду, «ибо где двое или трое собраны во Имя Мое, там Я посреди них», а значит, и место моё при малейшей возможности – рядом....
Поднимаюсь точно к назначенному времени – и оказываюсь в пустом зале первым. Ряды жёстких дерматиновых кресел, грубо сколоченная сцена, скрипучие половицы, облезлые стены, на одной из которых транспарант с неровными, но кричащими буквами: «Через творческое самовыражение – к окончательному излечению!»
А храм в самом уголку, чуть заметен, два шага вдоль и два – поперек; Царские Врата до пояса, калиточками, как игрушечные; за ними престол размером с праздничное Евангелие какой-нибудь церквушки среднего достатка. Да ещё и решеткою всё это забрано, - видимо, от совершенных безумцев, кощунников и святотатцев.
«…От центра Исправительного дома расходились длинные коридоры, а вдоль, по обеим сторонам, располагались маленькие камеры-одиночки. Центр здания занимала церковь…», - так было спроектировано знаменитым Шарлеманем в 1832 году. И сколько не перекраивали до 1920 года внутренние пространства «жёлтого дома» - церковь оставалась сердцем, душою, центром и смыслом существования сначала тюрьмы, а после – больницы. Освящена была она при строительстве во имя Николая Чудотворца.
Лесков и Репин, Гаршин и Пилсудский – тысячи самых разных, горьких и величественных судеб неисповедимыми Божьими путями сталкивались здесь, в этой лечебнице, с покровительством Угодника Божьего. Ныне же, в углу, за решеткою и под замком, словно арестованная, мерцала Церковь лампадкою перед Спасом….
Впрочем, слава Богу. Ещё несколько лет назад ничего здесь не напоминало о Церкви. Лишь совсем недавно, спустя десятилетия богоборческого безумия, вернулись под старинные своды и святое имя, и алтарь… …
Я сажусь у входа, в сумрачной тишине разглядывая стены, ожидая кого-нибудь ради объявленного действа. И отчего-то вдруг вспоминается зал побольше, пороскошней, поторжественнее, в другой больнице. И настоящее маленькое чудо, которое с нами произошло. И святитель Мир Ликийских Николай, «виновник» того чуда.
Наш кукольный театр приехал в Блокадную больницу святой Евгении хорошим осенним вечером, тихим, тёплым и солнечным. Стены красного кирпича во внутреннем дворике, где выгружали декорации, ступени лестницы и даже асфальт под ногами нагрелись на солнышке в последний раз перед зимою; оттого, наверное, и хотелось немного повременить у крыльца, замедлиться, задержаться снаружи…
Но отец Валериан, настоятель больничного храма, просил начать ровно в семь, поскольку «режим, сами понимаете, да и вообще – старики». Он-то и пригласил нас в больницу, предложив сыграть спектакль в актовом зале, который, как оказалось, одновременно являлся и домовою церковью.
Ряды театральных кресел, обитых бордовым плюшем, отличный паркетный пол и раскидистая люстра – классический церемониальный зал времен позднего социализма. Высокая лакированная сцена, крутые ступени, тяжёлый занавес цвета вишни.
Где же иконостас, алтарь? Единственный образ Богородицы в простенке между окнами…
Все стало ясно, когда мы забрались на сцену, расставляя декорации перед видавшим виды, заслуженным бархатным занавесом. Кто-то случайно его коснулся – а за ним открылась святыня. Как, должно быть, торжественно раздвигался занавес перед Литургией! И тогда сцена превращалась в солею, партер – в неф, а весь этот зал – в Дом Божий….
К семи часам собрали мы декорации. Тут один из наших актеров, спешащий на спектакль прямо с работы, сообщает по телефону, что застрял в дороге и доберется не ранее половины восьмого.
Виновато развели мы руками перед отцом Валерианом. А он нам на зал указывает, куда уже незаметно пробралось рядов шесть зрителей, старушек, в основном. Шепчутся, улыбаются. Среди них три деда, закадычные друзья, видимо. Друзья эти на часы недовольно поглядывают и ёрзают угрожающе. Смотрим, уже и отдельные бабули хмурятся.
Одна во втором ряду зычно так спрашивает у соседки:
- Чего там, девятнадцать, что ли, на дверях написано-то было?
- Ага. Только обалдуи эти не торопятся. Им всё одно, лишь бы галку проставить, - она говорит как бы в сторону, приятельнице, а сама глазом на нас косит, дескать, слышим ли? Слышим, слышим, родные, да только что же нам делать-то…
Несколько пронзительных голосов принимаются обсуждать отдельных бессовестных комедиантов, терзающих доверчивую старость. Шум нарастает.
Мы прячемся за декорациями и нервно пытаемся выдумать импровизированный номер, шипя друг на друга, свирепея и выталкивая на сцену один другого. В зале едва не свист. И тут вдруг видим, как отец Валериан невозмутимо и твёрдо, со стуком, буквально втыкает в паркет перед первым рядом аналой, раскрывает на нём требник и, не глядя на нас, повелительно указывает нам место рядом с собою. Строимся рядом с ним вшестером. Оглядев притихший зал, батюшка строго объявляет:
- Споём акафист Николаю Чудотворцу. Кто стоять не в состоянии – может молиться сидя. Кто молиться не желает – может слушать. Кто и слушать не хочет – волен уйти. Спектакль начнётся через полчаса, не раньше, – и, без паузы:
«Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе. Царю Небесный, Утешителю Душе Истинный…»
Опешившие старики и старушки стали потихоньку подниматься. На первом «Радуйся, Николае, великий Чудотворче…» стояли уже почти все. Кто-то сунул нам и пустил по рядам несколько книжиц с акафистом. Мы поём и «сквозь себя» слышим крепнущие голоса стариков, силящихся ухватить непривычный мотив.
Всё мощнее, слаженнее, крепче звучит соборная молитва. С одного края будто срываются на крик, но отец Валериан жестом останавливает чрезмерность. Прямо передо мною высокая сухая старуха с жёлтыми волосами плачет, точнее, по её щекам текут слёзы, но знает ли она об этом – не ясно: она поёт, улыбаясь. Из трёх дедов поёт лишь один, но двое других, надев очки, через его плечо внимательно следят по строкам. Заглянувшая в приоткрытую дверь женщина-врач задержалась на мгновение, а затем вошла и, аккуратно затворив за собою дверь, вслушиваясь, осталась….
Ровно на последних словах тропаря «Правило веры и образ кротости…» вошёл наш опоздавший актёр.
Зал был словно наэлектризован, я же внутри чувствовал удивительный покой. Глаза ребят, моих коллег по театру, лучились – взгляда не оторвать...
Мы давали спектакль «Звонки бубны за горами» по мотивам Евангельской притчи о блудном сыне, и я утверждаю, что поразительнее выступления в моей жизни не было. Хотя бы потому, что никто из нас, поклонившись, не мог толком вспомнить, как мы, собственно, отыграли. Только отец Валериан, обнимая нас поочередно, не скрывал слёз, а один из дедов, самый, по-видимому, решительный, с синим якорем на запястье, долго тряс мою руку, повторяя: «Сволочи! Какие же вы сволочи...»
…Я вздрагиваю от неожиданно распахнувшейся двери – это медицинские сёстры вводят первую группу больных в зал и рассаживают по местам. Одна из сестричек трудится за свечницу – отпирает решётку, распоряжается, успокаивает – «едет батюшка, едет. Не волнуйтесь».
Я оказываюсь в самой гуще, среди больных, и, в сущности, ничем не отличаюсь. Спрашивают моё имя: «Будете собороваться?» - «Нет-нет, простите. Никак не успею, придётся уйти раньше»…
Разговоры вокруг замечательны. Массивный человек взволнованно изъясняет собеседнику смысл бумажной юбочки у свечи: «Воск чтоб не капал, ясно тебе? Это я точно говорю. Убей меня, если вру». В этот момент свечница повторяет кому-то то же самое, слово в слово. Совершенно мальчишеское счастье: «Слыхал, тютя? – оборачивается назад, развязно, - я с детства в этой теме. Спрашивайте, если чего не ясно…»
Двое у меня за левым плечом, заговорщицки, голова к голове, но довольно громко:
- Надо проситься отсюда. Это шанс.
- И куда?
- Да хоть в областную. Там рыбных дней год как нету. И завотделением – башкир.
- Башкир – это труба.
- Брось, я его знаю. Не подведет.
- Ну, если знаешь…. Давай проситься.
- Слушай, а Он сможет перекинуть?
- Думаю, да. Он же – Бог…
Полный зал. Больше мужчин, из женских отделений почти сплошь молодые. Собороваться пришли и медицинские сестры, и двое врачей.
Радостное оживление по рядам – входят священники. Их двое, похожи друг на друга, как отец с сыном. Высокие, плотные, черноволосые. Старший более улыбчив, младший сосредоточен. Извиняются за опоздание, раскладываются, возжигают и без промедления приступают: «Благословен Бог наш….»
У человека напротив горящая свеча в руке дрожит, как в поезде. На вид лет тридцать, но голова не слушается, мотается из стороны в сторону, словно непрерывно отрицает что-то. Я вижу по губам, что он наизусть читает большинство молитв. Рядом полный юноша с длинными волосами, его лицо время от времени искажает гримаса брезгливости или – не разобрать – боли. Дальше – улыбчивая медсестра-якутка. За нею согласно кивающий на каждый возглас священника лысоватый мужик, усталый, иссиня бледный. Ближе ко мне маленький зек, ловко мелькающий татуированными кистями рук, с достоинством услужая батюшкам. Справа девушка в тугом платке, глядящая подведёнными, совершенно сумасшедшими, огромными глазами, и её подруга – невообразимо расплывшаяся, желеобразная, с лицом добрым, доверчивым, робким. Прямо передо мною старик без единого зуба и волоса, весь покрытый пигментными пятнами, вскидывающийся только на «Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу…»
Где ещё, в каком случае, при каких обстоятельствах встанут рядом на равных сумасшедшие с врачами и медсестрами? Кто, кроме Господа, действительно воспримет их равными, «равноценными» во всей полноте? Не смотрит ли мiр на участвующих в Таинствах медиков-христиан, как на «почти сумасшедших», «по сути больных», которым «самим нужно лечиться»? И тогда совсем по-новому прочитывается для меня строка «не здоровые имеют нужду во враче, но больные» (Мф. 9:12), начертанная над алтарем в этом храме святого Николая Чудотворца психиатрической больницы № 6…
Но мне нужно возвращаться в пищеблок – близится обед. Как только коснулся батюшка священным елеем первого человека – я ухожу.
И во время обеда неловкие, будто изломанные фигуры больных сквозь мутное стекло уже не кажутся мне столь несчастными, как прежде. Все они этими своими робкими, смиренными, кроткими ножками идут в Царствие Небесное гораздо увереннее меня.
…Многие больные те же, что и в церкви. Теперь они мне будто родные, словно старые знакомые. Меня узнала только какая-то женщина из 7-го отделения, которую я в церкви даже не запомнил. Принимая ведро с супом, она доверительно, как близкому, улыбнулась и, едва слышно, в благодарность прошептала: «спаси, Господи». Прямо на старом пальто с вылезшим меховым воротником скорчился грязноватый больничный халат, волосы её растрёпаны, а глаза безнадёжно пугливы. «Ну, давай, шевелись, лахудра!» - она слишком медлила, задерживая всех. Кто-то толкнул её в спину. От входной двери она, я видел, ещё раз оглянулась. Моя сестра. «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю…»

Первый вариант вот этого: http://www.miloserdie.ru/index.php?ss=20&s=23&id=9183
Tags: главное, психбольница
Subscribe

  • Сгущу, потому что мешаю несколько красок

    Я отдался ремонту судовых кранов, проектированию гидравлических стендов и прокладке трубопроводов химически активных жидкостей. Арендовал на год…

  • Тёплое течение

    Старшая медсестра – девушка с большой душой и грудью – отпустила меня на неделю ради Пасхи и пятидесятилетия. Завтра – последняя смена. Уже полтора…

  • Уязвимость

    Смерть всегда, сколько себя помню, от раннего детства, мнилась мне неким запасным универсальным ключом к любой ужасной и неразрешимой жизненной…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments