Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Про физмех))

На секундочку отвлекусь.

Политеховскому физмеху празднуют сто лет. Кто же пришел на смену русской профессуре под стены Политехнического с мандатом в смуглой руке? В таком неспокойном для имперской столицы тысяча девятьсот девятнадцатом?

Вокруг тихого факультета с тех пор менялись эпохи. А здесь всегда есть хлеб и теплится менора.

Блестящая пощёчина!

Много лет назад Жан Люк Годар, желая в очередной раз проиллюстрировать свой любимый тезис о способности камеры видеть вещи «как есть», прибег к удачно подвернувшемуся примеру: «Стоит две секунды, — сказал он, — посмотреть видео, демонстрирующее Павла Лунгина, поедающего свой йогурт в Каннах, чтобы немедленно понять, что перед вами прохвост».
http://gorod-812.ru/prisyaga-praporshhika-o-bratstve-pavla-lungina/?fbclid=IwAR1fdOLmC51w3TRdX0P7TjLgJuOAdRIxA4LPTo5md3LJxtsyEps_ozo1UBM
ондатр

Пастель

Из подъезда городского вокзала на солнечную площадь вышел высокий мужчина без багажа, в мятом пиджаке неопределенного цвета. Раннее воскресное утро, дожидаясь заспавшихся по случаю выходного дня торговок семечками, мороженщиков и полицейских, балуясь, жгло темечко церкви, степенно глядящей над парком. Бородатый дворник в огромном рыжем переднике великанскою кистью что-то увлечённо тушевал на асфальте. Пёс с мокрым бахромчатым брюхом и такою же мордою звонко ругал невозмутимую кошку на другом берегу блистающей лужи. Изредка площадь пересекали неторопливые автомобили, а слева от Сорова, в двух таксомоторах, одинаково запрокинув головы и разинув рты, смотрели чудесный сон два пожилых шофёра.

Где-то за спиною свистнул локомотив, дёрнул, примеряясь, и деловито утащил за собою зеленый хвост. Редкие пассажиры, высыпавшие на площадь вслед за Владимиром Васильевичем, семенили к автобусу, мягко осадившему перед остановкою. В этом городе Соров положил себе никого не знать.

— Здравствуйте.
— Угу, — ответил дворник, размашисто и ритмично шоркая метлою.
— Где бы мне в это время позавтракать?

Дворник поднял на Владимира Васильевича ярко-голубые, слишком ясные глаза, какие бывают только у горьких пьяниц или сумасшедших.

— При буфете пирожки у Татьяны — раз. Прямо по улице третий дом, всегда — два. — Подумав, он добавил: - но там водки нету.

Сев за лёгкий пластмассовый столик у самого окна, механически жуя что-то хрустящее, как показалось, из того же целлулоида, что и вся белая глянцевая мебель, глотая замечательно горячий кофе, Владимир Васильевич, совсем как потерявшийся ребенок, уставший от страха, расспросов и бессмысленных метаний, ни о чем не думая, надолго прилипая тусклым взглядом к чугунной вязи напротив, за которою слоновья нога огромного дуба и жёлтый угол особняка, вяло отмечая спесь вороны на краю тротуара или хромую поступь ведомого коня, порою чуть не засыпая, мял надоевшее время...

Почувствовав себя неловко, словно нарочно выставленным в витрину, Соров разбудил официантку, дремавшую на локтях за стойкою в глубине зала, расплатился и вышел. Под уличным солнцем он сразу будто тяжело охмелел, куда-то шагнул… - и взвился от дикого вопля мелькнувшего автомобиля.

И таким сильным должен был быть этот упущенный финал, столь красивым и естественным казался выпад промахнувшейся смерти, что немного позднее, на укромной лавочке в старом измученном сквере, куда Владимир Васильевич забрёл, бесцельно слоняясь по городу, он размечтался, глядя в одну точку и не утирая тихие слезы: «Как же хорошо вот так, что-то поняв, всё вроде бы начиная сначала, исчезнуть из этого мира и предстать там, разводя руками: извините, я просто ничего не успел»…

Но думал Владимир Васильевич как всегда неряшливо, не давая себе труда удерживать мысль в русле, подчиняясь ее случайному разливу. Поэтому далее он зачем-то в подробностях представил себя лежащим посреди улицы, с нелепым вывертом ноги и головою в алой кляксе; хищных, веселых санитаров в склепе морга; муниципальные похороны неопознанного бродяги, похожие со стороны на укладку водопроводных труб, и вечную, вечную тайну его исчезновения — неизлечимую оскомину Даши. Решётка ограды, едва сдерживающая в этом заброшенном углу напор грузной, матёрой листвы, напоминает кладбище, визг пёстрой грозди на гигантских качелях не музыкален, а исчезнувшие тени, кажется, обещают дождь…
ондатр

"Озеро Ан-Ласс". Idee fixe

"Хороший яд и входит больно. -
Не спал я ночь, другую вслед;
Пил кофей и вино безвольно;
На плечи взяв шотландский плед,

Бродил, подобно датской тени.
На третье утро всё же пал...
Восстал из ложа Ганнибал,
Никак не меньше. Так тюлени

Не голосят, завидев жён,
Как я, поляком разожжён.

Ещё до завтрака приказы
Отдал Тиберию, слуге,
Чтоб кони, сабли, скалолазы,
Трактат о язвах и цинге,

Запас провизии, камзолы,
Евреи с деньгами и поп -
Блюститель диких Божьих троп
Восточно-христианской школы -

Соединились на заре.
Сам пёкся чёрт о той поре.

Душевной алчности затея
Могла преткнуться лишь одним,
Но главным камнем: не имея
Безумца-друга, что гоним

Такой же страстною мечтою,
Никак не мог я одолеть
Свою психическую клеть.
Но я для дружбы много стою:

Никто - ни в детстве, ни теперь -
Не смел стучаться в эту дверь.

Рассудок гонит дьявол: если
Решить задачу не смогу, -
Убью себя в отцовском кресле,
На смех святоше и врагу...

Постой-ка: я врагу доверю
В походе спину и суму,
Когда не месть важна ему,
Но чает воскресить потерю!..

Ну что ж, гремучая вдова
Перчаткой выбила права."
ондатр

Эволюции

Последнее, что я запомнил из должности кухонного рабочего в психбольнице, это лицо Натальи Николаевны. Мне было тридцать семь, я освободился после шести лет строгого режима полусумасшедшим христианским неофитом и устроился "кормить несчастных в доме страданий".

Вся "смена" - шеф-повар, мясник и уборщица - смотрели на меня изумлённо, весело и слегка испуганно. Я, как мне казалось, много и полезно трудился, укоризненно не курил; иногда за чаем в пряном кафельном цеху разъяснял коллегам догмат о Троице. Лишь спустя месяц благословился у батюшки хоть что-то брать домой из "списанной" еды. Мыл полы пищеблока с нескрываемым усердием. Разумеется, ничего не успевал, многое ронял, сжёг один из четырёх необходимых электрических котлов.

Однажды шеф-повар Наталья Николаевна, тридцать два года готовившая здесь блюдА, впустую перемешивала в огромном агрегате бульон и напряжённо ждала от меня вычищенных овощей. Она, у которой, несмотря на любые жилищные трудности собственных детей, суп для больных всегда хотя бы пах мясом, кричала мне через стену уже дважды, но я не отвечал, потому что велегласие не считал приличным подвижнику и стеснялся. Она, гневная и растерянная, в тяжёлых золотых цепях и кольцах, сказала вслух обо мне разные вещи, затем вытерла, наконец, руки о фартук и ворвалась в овощной цех.

Здесь хочется напомнить, что подобного сочетания имени и отчества я раньше у живых людей не встречал и где-то глубоко внутри с самого детства, вероятно, полагал, что "чистейший образец" неповторим и в ономастическом смысле. Поэтому встреча с действительною Натальей Николаевной при таких обстоятельствах оставила только дым иллюзии, в котором властная пожилая повариха с высокою причёской должна была кому-то пусть не соответствовать, но хотя бы туда стремиться.

Итак, она ворвалась, а я сидел в перепачканном синем халате за никелированным столом и пальцами отделял друг от друга соцветия Brassica oleracea. Стало очевидным, что и данный процесс, и прочие, относящиеся к супу, завершены мною не окончательно. Наталья Николаевна приказала мне немедленно отнести к бульону хотя бы то, что уже приготовлено.

Я, улыбаясь строго, но спокойно, ответил следующим образом:

- Наталья Николаевна, не ругайтесь, пожалуйста, матом.

Она мне сама это через несколько лет рассказала; мы случайно встретились и смеялись взахлёб.

А сейчас мне сорок четыре и благодаря давнему разговору с добрым знакомым trombicula я вчера дебютировал санитаром приёмного покоя петербургской больницы.

В конце суточной смены, около четырёх часов утра, когда все пациенты отвезены мною "на отделения", когда охранник провалился в кресло, а головою в собственный пиджак, когда врачи разбрелись и затихли, я достал из камеры со стальною дверью еженедельного постояльца, давно старого, пьяного и бездомного - маленького, сморщенного, едва мычащего Василия Степановича.

По причине непогоды и всякого рода личных "недержаний" он был сильно влажен, но тих, и густо смердел на кресле-каталке.

В смотровой комнате нас ждала тоненькая, хрупкая доктор Леночка; думаю, лет двадцати шести. Я представил ей Василия Степановича и хотел удалиться.

- Помогите мне, пожалуйста. Вы уже в перчатках, - попросила она, ещё немного сонная, с розоватыми скулами и губами.

Аппарат в её руках требовал освободить голени, предплечья и грудь Василия Степановича от комьев полужидкой одежды. Глядя на распухшие, пористые, фиолетовые, словно грибные, куски человека, дыша миазмами этой распадающейся плоти, доктор Леночка, в локонах, мягких туфлях и тёплой безрукавке поверх лазоревого халата, вдруг заговорила о том, что не нужно было ей поступать в медицинский и что ничего плохого она никому не сделала.

И я почему-то даже не подумал прервать её тяжёлую матерную брань.