Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

"Азиат"

"Мы же все понимаем, что свидетели нашей смерти, последних здешних мгновений, - важнейшие люди для общей картины. Увиденное ими - пусть кем-то одним, - никуда не девается, оттиснуто навеки. Таким образом, приглашённый священник, жена, хирург, прохожие или убийца становятся вдруг очевидцами интимной сцены вселенского значения.

Приличный человек должен быть подготовлен. Всегда чистое бельё, "Отче наш" автоматически, "позаботься о детях" или "всех прощаю" - в крови."

Дуплет

1. Лгут только несчастливые женщины.

2. "Картина светской жизни также входит в область поэзии..." - пишет Александр Сергеевич Рылееву. Никак не представить, хоть тресни, что там у них вообще происходило.
ондатр

Imprudences sublimes

Константин Николаевич сердится на Фёдора Михайловича. В частности, дескать, церковного мало, общехристианское только, безотносительное. И даже святой старец смердит зачем-то. Хотя мог бы как-то иначе. Согласен, в общем настроении. Тоже в своё время удивлялся.

Однако риск господина Достоевского вполне себя оправдал. Вряд ли возможно войти в beau monde мировой литературы с персонажами, чтущими ежевечерне святую Марию Египетскую или выстаивающими с верными по четыре часа литургии. Даже высокохудожественно рисуя происходящее. Сразу призналось бы за туземство, мариоваргасльосость, категорию В.

То есть, господин Леонтьев, мир его праху, в широком смысле пользы для тогдашнего Отечества был, на мой взгляд, безукоризненно прав. Однако провидческая сила литератора Достоевского, не ступившего на тонкий, в книгопродавческом смысле, лёд догматического богословия, восторжествовала.

Более того, заменив сегодня христианство у г. Достоевского на современный нам гуманизм, мы не теряем ни капли смысла или побуждений действующих лиц. А критическая аргументация г. Леонтьева непонятна ни современному русскому обществу, ни, тем более, мировой публике.

Надо признать со стороны Константина Николаевича возвышенную неосторожность. Мне он особенно дорог именно своим неугадыванием, исторической, так сказать, близорукостью. Никого ближе и мечтательнее не читывал.
ондатр

Скорость и тлен

Ремесло Сорова кому-то могло показаться странным, кому-то — мелким и недостойным, но ведь главное, чтобы самому человеку нравилась его работа, а мнение окружающих — дело десятое. Конечно, иногда не совсем удобно, если не существует даже названия твоей профессии. Наборщик, например, термин типографский, так же как и глуповатое слово «печатник»; ну не машинист же, в самом деле, как производное от полузабытой «машинистки».

Впрочем, этот камушек в сандалии Владимир Васильевич давно перестал замечать, а когда всё же приходилось как-либо обозначать собственную профессиональную принадлежность, представлялся литератором, корректором или туманным référent.

К слову сказать, ни одно из этих определений не было в полном смысле ложью. Ведь начиналось когда-то действительно сочинительством. Юность, сбитая с толку Набоковым и Достоевским, избыточное внутричерепное давление и случайная пишущая машинка зарифмовали несколько строк, надиктовали несколько глав. Подвернувшийся некто, в очках и дипломах, многозначительно кивая, зачем-то выпятил нижнюю губу, и в результате этой мимической неопределенности Владимир Васильевич долго с болью отдирал от собственного лица толстовскую бороду и пушкинские баки.

Разогнав, наконец, банду мелких тщеславных бесов по закоулкам взрослеющей души, Соров осознал себя растерянным недоучкою без внятных склонностей, привычек и занятий, но с навыком точного и небрежного перебора клавиш пишущей машинки. Однако сознательно совершенствоваться в этом умении Владимир Васильевич принялся только после первого случайного заработка — курсового проекта знакомого пожилого студента, заплатившего бутылкою водки и большим кульком раздавленной карамели. Девяносто страниц рукописного текста с вкраплениями трех выдранных из каких-то учебников страниц следовало произвольно скомпоновать и срочно перепечатать. Гонорар вполне отвечал настроению, а собственно работа не вызвала никакого чрезвычайного напряжения. Всё вместе и приоткрыло смутную, но занятную перспективу.

Репетировать он принялся дома: сначала на печатной машинке, а после на стареньком laptop, купленном по случаю и прижившемся. Спустя некоторое время пальцы стали обгонять реакцию компьютера. Они мелькали над клавиатурой с такою скоростью, что на них специально ходили смотреть, а одну худенькую брюнетку при этом даже стошнило.Collapse )
ондатр

Background

Соров не любил эту квартиру. Четыре светлые комнаты, прекрасно обставленные, выдержанные в академическом ключе дореволюционной петербургской профессуры, даже в детстве казались Сорову декорациями, за которыми прятались всамделишные отец с матерью. Они словно играли в серьёзную, респектабельную чету, посмеиваясь и отдыхая где-то за кулисами.

Настоящей выглядела только библиотека в кабинете отца. Шкафы укрывали все стены и простенки, - тысяча книг, кладка русской беллетристики. Гладя ладонью хребты осиротевших томов, Владимир Васильевич словно трогал гробы.

Родители всю его жизнь вечерами читали друг другу вслух. Соров ползал под аккомпанемент декламирующих голосов между колоннами письменного стола, замирая с поднятою коленкою в особенно патетические мгновения; позднее, подростком, он тихо входил, вслушивался и, порою, когда давалось на его вкус что-нибудь скучное, зевнув, также бесшумно отправлялся в постель. Чаще, впрочем, он оставался, пока не прогоняли спать.

Лучше, чище, читала мама. Она не взглядывала между абзацами, не прерывалась на впечатления, не актёрствовала; она лишь скупо оттеняла интонацией необходимое, словно воспроизводя простым карандашом сюжеты виденных полотен. Раскрашивать приходилось самостоятельно.

Отец, читая, кричал, размахивал руками, хохотал. Он мог пнуть стул, застонать или угрожающе надвинуться. Иногда он попадал в нужный тон, и тогда завораживал, но чаще всё-таки полностью присваивал внимание себе, и собственно содержание становилось второстепенным. Маму это нисколько не смущало, она, наверное, наслаждалась не только книгою, но подросток Соров раздражался, в особенности, если вещь его действительно занимала. Однако мнение сына не очень принималось в расчет: как читали они друг другу до его появления, так, вероятно, и теперь читают на небесах.

Ни усталость отца, ни мигрень матери, ни даже болезнь сына — ничто не могло нарушить ритуала, кроме отсутствия одного из родителей. В этих - довольно редких, надо сказать, - случаях Соров-младший испытывал некую неясную тревогу, точно сам позабыл сделать что-то важное.

В последний раз, когда он задержался у родителей допоздна, мама аккуратно расплетала тёмные лесковские кружева.
ондатр

Вводная дама

Романы его длились недолго и носили совершенно случайный характер. Нет, разумеется, - он с самой юности хотел бы страстно кого-нибудь полюбить, но абстрактный образ его возлюбленной сильно разнился со всеми знакомыми женщинами. Они довольно скоро начинали раздражать Сорова - кто глупостью, кто чрезмерною практичностью, кто странными зубами; он же казался дамам по ближайшему рассмотрению безнадежно вялым и бесперспективным. Изначально дамы воодушевлялись холостым его состоянием и покладистым нравом. Все это было до Даши.

Сказать, что она отличалась от его идеала, — значит, не сказать ничего. Во-первых, ростом она выше Сорова почти на голову. Заметно шире в плечах. Вообще говоря, сложения Даша очень серьезного, атлетического, с прекрасно развитыми мускулами и при этом отличною подвижностью. Недаром ею, словно породистою лошадью, хвастал сам губернатор, ведь Даша брала призы на многих состязаниях.

Соров физические упражнения презирал, втайне считая искусство единственным достойным занятием для мужчин; в женщинах же и вовсе ценил исключительно нежность, трогательную слабость, милую, так сказать, беспомощность. Сам он не был хрупким, наделенный от природы достаточною крепостью, но Даша, резвясь, иногда скручивала его в такие узлы, что Соров вскрикивал от боли и бессилия, мучительно тужился, к развязке напрягаясь уже в бешенстве, с багровым, почти фиолетовым лицом; а когда Даша отпускала — он вскакивал, едва не матерясь, жестоко обижаясь, не разговаривая после часами. Она хохотала и звала его «ватою». «Ну хватит, вата, иди ко мне!» — кричала она в кухню, где Соров, потный и мятый, трясущимися пальцами ломал, закуривая, сигареты.

Во-вторых, Даша была еще большею неряхой, чем сам Соров. Она как будто специально разрушала те неприкосновенные островки порядка, которые сохранялись в квартире волею случая. Ей не давали покоя книги: Даша, оставшись в комнате одна, непременно снимала с полок сразу несколько из них, пролистывала и разбрасывала по всему помещению. Выделенный ей Соровым ящик комода всегда имел выдвинутое положение, и из него вызывающе торчало что-нибудь с кружевами. Прежде чем сесть, Даша смахивала предмет, занимающий выбранное ею место, на пол. Следует добавить, что вещи вокруг Даши долго не жили. Разговаривая, она всегда брала что-нибудь в руки и мяла, вертела, пробовала на излом. К концу беседы предметы высыпались из ее рук, как раскрошенный хлеб. Любимую этажерку Сорова Даша, приподняв, взвесила на руке. Затем, широко расставив ноги, словно играя в гольф, взяла двумя руками за ножки и лишь наметила траекторию. Она не приняла в расчет расположение комода за спиною и по восходящей страшно ударила в него этажеркой.

Весь первый год дружбы гипотетический путь Даши к роялю Соров загораживал двумя стульями, перечеркнув их поперек небольшою складною лестницей. Даша лишь однажды покусилась преодолеть малоубедительную баррикаду («Дай-ка попробую сыграть, меня в детстве учили…»), но, увидев выражение глаз Сорова на смертельно побелевшем лице, благоразумно отступила. Этот кошмар продолжался три года. Даша не перевозила вещей, но фактически жила в его квартире. Соров мучительно скучал о ней, когда Даша уезжала на несколько дней к маме. Однажды Соров сделал Даше предложение. Было заметно, что она тронута его тягою к старомодным условностям, но согласия своего не дала. Она сразу почему-то вспомнила, как мама рассказывала о знакомстве с женою известного литератора: «Ну, не знаю… Такая, вроде умненькая… Понимаешь, я все смотрела на нее и думала: сказать кому-нибудь “у меня муж — поэт”, все равно, что признаться “у меня муж — педераст”».

Но как-то позднее, наедине с собою, представляя Сорова мужем, улыбалась Даша, надо признать, вовсе не так скептически.
ондатр

Городское

Любопытно всё же, как высокомерно Петербург сохраняет архитектурно-сословную структуру. Мои площади - не Дворцовая или Исаакивская, с их холодным, недоступным моему разночинному вкусу пафосом, а Льва Толстого и Австрийская, и если выбирать из Больших, то не Морская, а Пушкарская. Жилые кварталы не на островах - плебейские в любом исполнении, просто в силу доминирующей топографии.

Вышел вчера с именин очень пьяным. Видимо, ловил такси. Сознание зажглось вдруг в каком-то автомобиле с двумя незнакомыми молодыми дагестанцами на бессмысленном конце города. Говорить не мог, открыл крупный складной нож. Сообразив, наверное, теоретическую прибыль и риски, юноши высадили меня наружу. Полтора часа шёл зачем-то пешком. Настаиваю, что в костюме нож следует доставать из заднего кармана брюк. Город ночью удивительный.
ондатр

Артефакт из шкапа

Мой любимый, пожалуй, русский вопрос - куда всё делось? Деньги, молодость, бумаги из портфеля. Лепет годовалой дочери и страна из метрических книг.

Раскинутые в недоумении крупные русские руки объясняются просто: вещи не превращаются со временем во что-то ясное, логически неизбежное, ожидаемое, даже глядя "ретроспективно"; не возникают объяснимо на предсказуемых местах, а просто исчезают, аннигилируются, оставляя в душе тревожное отверстие, не совпадающее с пропажею ни размером, ни формою.

Здесь нет места возвышенной грусти, только горькая растерянность, подобная тоске обманутого цыганами на базаре мужичка или ведомого по этапу студента.





"Странно посажен сад на берегу пруда: только одна аллея, а там всё вразброс. Таково было желание Гоголя. Он не любил симметрии. Он входил на горку или просто вставал на скамейку, набирал горсть камешков и бросал их: где падали камни, там он сажал деревья."

В.А. Гиляровский. На родине Гоголя, стр. 35.
ондатр

Полностью разделяю

Позволю себе иллюстрацию к посту philtrius (я, кстати, примерно о том же, но, разумеется, значительно бледнее и в прикладном смысле говорил здесь http://karaul-family.livejournal.com/3328.html).

Из удивительного Викентия Викентьевича "Гоголь в жизни":

"Мне чувствуется, что вы часто бываете неспокойны духом. Есть какая-то повсюдная нервическая душевная тоска. В таких случаях нужна братская взаимная помощь. Я посылаю вам совет. Отдайте один час вашего дня на заботу о себе; проживите этот час внутреннею, сосредоточенное жизнью. На такое состояние может навести вас душевная книга. Я посылаю вам "Подражание Христу" (Фомы Кемпийского). Читайте всякий день по одной главе, не больше. Если даже глава велика, разделите ее на двое. По прочтении, предайтесь размышлению о прочитанном. Старайтесь проникнуть, как это все может быть применено к жизни, среди светского шума и всех тревог. Изберите для этого душевного занятия час свободный и неутружденный, который бы служил началом вашего дня. Всего лучше немедленно после чаю или кофию, чтобы и самый аппетит не отвлекал вас. Не переменяйте и не отдавайте этого часа ни на что другое. Если даж вы и не увидите скоро от всего этого пользы, не останавливайтесь и идите. Всего можно добиться и достигнуть, если мы неотлучно будем посылать из груди нашей постоянное к тому стремление. Бог вам в помощь."

Гоголь - С.Т. Аксакову, М.П. Погодину и С.П. Шевыреву, в январе 1844 г., из Ниццы.

Аксаков только через три месяца, после долгого колебания, ответил на это письмо. Он писал Гоголю:

"Друг мой, ни на одну минуту я не усумнился в искренности вашего убеждения и желания добра друзьям своим; но, признаюсь, недоволен я этим убеждением, особенно формами, в котором оно проявляется. Я даже боюсь его. Мне 53 года. Я тогда читал Фому Кемпийского, когда вы ещё не родились... Я не порицаю никаких, ничьих убеждений, лишь бы были бы они искренни; но уж, конечно, ничьих и не приму... И вдруг вы меня сажаете, как мальчика, за чтение Фомы Кмпийского, нисколько не знав моих убеждений, да ещё как? в узаконенное время, после кофею, и разделяя чтение на главы, как на уроки... И смешно, и досадно... И в прежних ваших письмах некоторые слова наводили на меня сомнения. Я боюсь, как огня, мистицизма; а мне кажется, он как-то проглядывает у вас. Терпеть не могу нравственных рецептов, ничего похожего на веру в талисманы. Вы ходите по лезвию ножа! Дрожу, чтобы не пострадал художник".

(История знакомства, 128)"