Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

ондатр

Пастель

Из подъезда городского вокзала на солнечную площадь вышел высокий мужчина без багажа, в мятом пиджаке неопределенного цвета. Раннее воскресное утро, дожидаясь заспавшихся по случаю выходного дня торговок семечками, мороженщиков и полицейских, балуясь, жгло темечко церкви, степенно глядящей над парком. Бородатый дворник в огромном рыжем переднике великанскою кистью что-то увлечённо тушевал на асфальте. Пёс с мокрым бахромчатым брюхом и такою же мордою звонко ругал невозмутимую кошку на другом берегу блистающей лужи. Изредка площадь пересекали неторопливые автомобили, а слева от Сорова, в двух таксомоторах, одинаково запрокинув головы и разинув рты, смотрели чудесный сон два пожилых шофёра.

Где-то за спиною свистнул локомотив, дёрнул, примеряясь, и деловито утащил за собою зеленый хвост. Редкие пассажиры, высыпавшие на площадь вслед за Владимиром Васильевичем, семенили к автобусу, мягко осадившему перед остановкою. В этом городе Соров положил себе никого не знать.

— Здравствуйте.
— Угу, — ответил дворник, размашисто и ритмично шоркая метлою.
— Где бы мне в это время позавтракать?

Дворник поднял на Владимира Васильевича ярко-голубые, слишком ясные глаза, какие бывают только у горьких пьяниц или сумасшедших.

— При буфете пирожки у Татьяны — раз. Прямо по улице третий дом, всегда — два. — Подумав, он добавил: - но там водки нету.

Сев за лёгкий пластмассовый столик у самого окна, механически жуя что-то хрустящее, как показалось, из того же целлулоида, что и вся белая глянцевая мебель, глотая замечательно горячий кофе, Владимир Васильевич, совсем как потерявшийся ребенок, уставший от страха, расспросов и бессмысленных метаний, ни о чем не думая, надолго прилипая тусклым взглядом к чугунной вязи напротив, за которою слоновья нога огромного дуба и жёлтый угол особняка, вяло отмечая спесь вороны на краю тротуара или хромую поступь ведомого коня, порою чуть не засыпая, мял надоевшее время...

Почувствовав себя неловко, словно нарочно выставленным в витрину, Соров разбудил официантку, дремавшую на локтях за стойкою в глубине зала, расплатился и вышел. Под уличным солнцем он сразу будто тяжело охмелел, куда-то шагнул… - и взвился от дикого вопля мелькнувшего автомобиля.

И таким сильным должен был быть этот упущенный финал, столь красивым и естественным казался выпад промахнувшейся смерти, что немного позднее, на укромной лавочке в старом измученном сквере, куда Владимир Васильевич забрёл, бесцельно слоняясь по городу, он размечтался, глядя в одну точку и не утирая тихие слезы: «Как же хорошо вот так, что-то поняв, всё вроде бы начиная сначала, исчезнуть из этого мира и предстать там, разводя руками: извините, я просто ничего не успел»…

Но думал Владимир Васильевич как всегда неряшливо, не давая себе труда удерживать мысль в русле, подчиняясь ее случайному разливу. Поэтому далее он зачем-то в подробностях представил себя лежащим посреди улицы, с нелепым вывертом ноги и головою в алой кляксе; хищных, веселых санитаров в склепе морга; муниципальные похороны неопознанного бродяги, похожие со стороны на укладку водопроводных труб, и вечную, вечную тайну его исчезновения — неизлечимую оскомину Даши. Решётка ограды, едва сдерживающая в этом заброшенном углу напор грузной, матёрой листвы, напоминает кладбище, визг пёстрой грозди на гигантских качелях не музыкален, а исчезнувшие тени, кажется, обещают дождь…
ондатр

- Ты будешь пялиться или клацать?

Милая моя жена разъяснила дочке классификацию угроз, от меня исходящих. Если я просто пялюсь в компьютер, то задавать мне разные вопросы о будущем отпуске, политическом устройсте Республики Конго или предпочтительном цвете роликовых коньков довольно опасно. Вероятность получить в ответ длинный патетический монолог про неуважение к занятиям главы семейства, про одиночество и загубленные ради семьи таланты этого главы - где-то один к двум. Впрочем, иногда, разумеется, можно рискнуть.

Но когда я клацаю, оказывается, лучше внутри известной комнаты с письменным столом вообще не дышать. Возможно многое. С трагическими бегами в кухню, вскрикиванием и отменою запланированных подарков.

Вывелось у них, что проще всего заранее спрашивать, подставляя соответствующие эвфемизмы в заголовок этого поста.

Молодцы какие. Родные люди. Люблю, сил нет.
закрыто

Начали вчетвером

Их всё-таки четверо. Пятый решил сесть в тюрьму. Так и сказал:
- Я, - говорит, - лучше сяду на два года, чем у вас тут девять месяцев кривляться буду.
Психолог и руководитель социальной службы переглянулись. Эти две женщины за девять реабилитационных лет видели всякое.
- Ты сам себя слышишь: девять месяцев открытого реабилитационного центра - и два года зоны?
- Я уже вам сказал.
- Ответь тогда, пожалуйста, тебе кто-нибудь рассказывал, как там, в тюрьме? И как тебе там кривляться придётся?
- Нет, у меня нету таких знакомых. Но я лучше там.
- Хорошо. Тебе через восемь месяцев исполнится восемнадцать лет, и тебя из "малолетки" перевезут во взрослую зону. Ты это понимаешь?
- Да. Я лучше погуляю сейчас два месяца до суда, а потом отсижу два года.
- Ты под чем сейчас? Можешь сказать?
- Это вы на меня наговариваете. Я просто не выспался.
И ушёл. Ничего не сделать.

А новая группа подобралась необычная. Она оригинальна своею относительной однородностью, среди ребят нет ни одного "уличного", все вполне домашние, без наркотских или приблатнённых моделей поведения. Миниатюрный общительный мальчишка собирается в универ на журналистику; "спортсмен" отказался от юношеской сборной России по велоспорту, поскольку "там соревнование фармацевтов"; из двоих друзей один отлично рисует и запоем читает Стругацких, другой же пока совсем закрыт и густым басом даёт односложные ответы.

Мамы этих двух подельников, пришедшие вместе и, видимо, давно знакомые, заполняя необходимые формуляры, перешёптывались:

- Слушай, мне чего писать-то, замужем или нет?
- Так ушёл он, значит, уже нет.
- А ты сама-то так и пишешь? Блин... Напишу - вдова.
- Дура, что ли, какая ты вдова? Посмотри на себя, коза в трауре, - прыснули, прикрываясь бланками, как школьницы. Мои ровестницы, несчастные одинокие девчонки со взрослыми сыновьями.

Курс состоит из девяти месяцев с постоянным проживанием в Центре.

Первые три недели - карантин, во время которого дети никуда без сопровождения сотрудников не выходят, телефоны и наушники запрещены.

Курс всегда начинается с трёхдневных пятичасовых тренингов, в которых в обязательном порядке принимают участие все сотрудники Центра, предполагающие работать с воспитанниками. В этот раз участвовали четверо юношей, восемь моих коллег и я. Сегодня был последний день.

А завтра, на Покров, моё суточное дежурство. Поедем, для начала, в Кронштадт, в музей города.
закрыто

Другие фокусы Мити

 

Хотя мне теперь и всё равно, и я занят совершенно другими вещами, но, если бы кто спросил, – я помню его отчётливо, во всех подробностях его заурядной личности. Вот, например, имя. Ничего особенного, оригинального: Митя – и всё. Что-то даже неприятное есть в этом имени – Вы не находите? Впрочем, мне абсолютно безразлично.

Мне показалось или кого-то он действительно интересует? Что ж, извольте, я вознагражу ваше любопытство, однако должен сразу предупредить, что ничего занимательного в личности Мити нет. Насколько мне известно, только сам он считает себя талантливым, если не принимать во внимание патологических глупцов да влюблённых родителей. Он, разумеется, умеет напустить дыму вокруг своей персоны, надуть, как иногда говорят, щёки и произвести сложное впечатление на гимназисток, сельских жителей или опростившихся интеллигентов, но, уверяю вас, при честном и хоть сколько-нибудь пристальном рассмотрении Митя оказывается попросту бездарным болтуном. Тот факт, что я некоторое время заблуждался на его счет, говорит лишь о моей доверчивости.

Некоторые дамы находят его красивым. Зачем им это понадобилось – не знаю, могу лишь предположить, что Митя сначала туманит их непритязательные головки цветастыми рассуждениями; должен признать, что в редкие моменты вдохновения он может производить сильное действие на впечатлительные натуры. Дальше известно: красноречивый становится неотразимым и внешне.

Когда-то я частенько смотрел на него из своего окна и, не скрою, хотел иметь такую же лёгкую и уверенную походку. Но это ещё ни о чём не говорит.  Походка сама по себе, а отношение моё к Мите – полностью отдельно. Прошу это учесть. Моё окно находилось довольно высоко, в четвёртом этаже: когда фигуру Мити скрывали ветви деревьев, я с нетерпением сосредотачивал взгляд на месте неизбежного его появления и через мгновение, как идиот, радовался, что ничего не произошло, что вот он, Митя, продолжает идти ко мне своею замечательною походкою. Зимою, когда редкие штрихи чёрных ветвей не застили искрящегося снега, я высматривал Митю издалека, с крохотной мушки, а затем вытягивал взглядом это насекомое до человеческих размеров, к самому подъезду…

Кажется, моя неприязнь слишком выпирает из сказанного. Да, вороша, словно осиное гнездо, воспоминания, я кривлюсь от укусов прошлых обид. Яд снова копится в моей душе, я скриплю зубами и сжимаю кулаки, я распухаю от гнева и бессилья… но где сейчас я – и где Митя! На этой мысли я успокаиваюсь; могу продолжать почти что безразлично.

В определённых кругах его считают смелым. Пожалуй, я присоединюсь к этому мнению, но с оговоркою: смелость его всегда была следствием безрассудства, а кажущаяся самоотверженность, спасшая мне однажды жизнь, - на самом деле простая ловкость.

Итак: нас связывали общий хлеб, схожее отношение к людям и, будь я проклят, взаимное уважение. Я им гордился, не стану более скрывать; я красовался перед всем миром  рядом с человеком, подобного которому не встречал. Я мечтал о том, что мои дети и дочь Мити, играя вместе, унаследуют нашу дружбу.

Между тем мы сами заигрались. Волокло нас, бездомных духом, в какие-то аппетитно смердящие края; крепко держа свои семьи, мы тащили их за собою в самую грязь, ускоряясь и презирая сопротивление.

Разумеется, то один из нас, то другой вскидывал голову и оглядывался недоумённо, мол, Господи, куда это нас занесло, и через какую мерзость мы прёмся, и куда, собственно, выйдем, а главное – кем и с чем останемся в конце… Но гнули головы друг другу книзу, как тонущий спасителю, в паническом страхе остаться и сгинуть одному.

Сладко крякнув вслед проглоченному коньяку, глубоко откинувшись в кожаном кресле и выпустив колечко сигарного дыма к задранным на стол штиблетам, я бы мог признать те времена славными и даже немного взгрустнуть. Но положение моё совершенно иное, поэтому ничего кроме бессильного отчаяния и гадливости я не испытываю. Нет, я ни в коем случае не хочу взвалить на плечи Мите вину за нас двоих. Но, стремясь к объективности, вынужден заметить: дружеские клятвы верности, даже не произнесённые вслух, но истово исполняемые, ведут в преисподнюю. Ведь, в сущности, они, клятвы, становятся руководством к действию лишь одолевая совесть, а обыкновенная порядочность вполне вмещает в себя все обязательства дружбы. Таким образом, если бы я его не встретил, то принимал бы в жизни совсем другие решения.

Возможно, мне повезло, согласен, - я вовремя умер, не успев натворить окончательных глупостей, непоправимых и непростительных. Они существуют, я уже знаю. Но, с другой стороны, умерев, я потерял возможность выправить то, что успел изгадить. Сиди теперь и рассуждай.

И мучит меня более всего тот факт, что вот, пожалуйста, я мёртв по-настоящему, как мертва скорлупа проросших зерен, а Митя жив, и свободен от меня, и, возможно, изменится к лучшему только оттого, что его друг – он же якорь, балласт – исчез!

Кто-то скажет: радуйся, если уж так важен для тебя этот человек. Чушь. С чего бы это?