Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

закрыто

"...В этом доме на стол ножей не кладут..."

Больница страшным битком. На кушетки и скамейки бросают матрацы, составляют кроватью стулья. Лежачие каталки под тяжёлыми; поступившие ночью пациенты сидят до дневной выписки на отделениях в креслах с колёсами. Круглые сутки очередь из автомобилей скорой помощи от пяти до шестнадцати карет. Вторую неделю по нарастающей, и кажется, что уже мучительный предел, а впереди ещё футбольная волна.

"Орлеанская дева" в Мариинском роскошна и пуста. Впрочем, Анечка находит эту музыку красивой, а я в красивом понимаю плохо. Это известно давно и я не спорю, лишь восхищаюсь каждым поворотом её рассуждений, желаний и подбородка. Даже ошибаясь в концепциях, она сохраняет наивную логичную цельность, оттенённую нежностью щеки.

Поразительная концентрация мудаков среди руководителей среднего звена судоходных компаний и металлургических комбинатов. Мужчины, чью юность связал советский союз, словно травмированы
навсегда. Честность, профессионализм и расторопность вместе не соединяются, составляя только пары.

Если расстелить жёстко, чтоб вообще не спать, то выходит, что я живу сейчас в самой прекрасной главе.
закрыто

Сгущу, потому что мешаю несколько красок

Я отдался ремонту судовых кранов, проектированию гидравлических стендов и прокладке трубопроводов химически активных жидкостей. Арендовал на год светлую просторную квартиру рядом с оффисом и сохранил себе ставку ковидного санитара - эдакие шесть трезвящих суток в месяце.

У меня есть чувство, что медицинский оркестр устал. Мертвецкая всегда битком, тяжёлых везут и везут. А музыку надо играть даже без настроения. Слов нет, доплаты - это прекрасно, но и их по чуть-чуть режут, словно торжественные фразы в минорной коде.
Collapse )
закрыто

Отказ от приема пищи

Я объявлял голодовки в пяти учреждениях трёх стран, а наблюдал их со стороны десятки. Отсюда некоторые замечания, поверхностная оценка эффективности тюремного неядения, так сказать.

Если бы ВОХРа бледнела от известия, что подследственный или осуждённый намерен игнорировать баланду, а после гурьбой неслась исполнять его капризы, то, наверное, билеты в тюрьму продавались бы на сайтах туристических агентств.
Collapse )

Свежайшее

Ночь, длинный яркий коридор приемного покоя. Я веду на хирургическое отделение пациентку двадцати шести лет с "острым аппендицитом?" (именно так, удивлённый горб на лице истории болезни) и подтверждённым covid-19. Веду пешком, потому что "сильно болит и страшно, но не поеду я ни в каком кресле". Идти шагов пятьдесят к лифту, затем стоять пять этажей, а после ковылять по хирургическому отделению до постели ещё минут десять. Беспокоясь, я немного взвинчен.

Встречный кардиолог смены вдруг просит свозить только поступившего лежачего пациента на томографию. Немедленно.

- Должны успеть, - пожимает плечами. - А может, - поднимая указательный палец синей резиновой перчатки, - и до койки в реанимации доживёт. Девушку верните в бокс, - добавляет она мягким голосом. Вообще говоря, это крайняя редкость, force majeure.

Два существа, запаянные в жуткие костюмы, сквозь респираторы и капюшоны кричат пред ней о смерти, - так, вероятно, выглядит сцена из зала.

- Возвращаемся, - сообщаю публике, - назад. Держитесь. Видите как?

Она видит.

Далее - каталка, старый голый мужчина, клёкот кислородной банки. Collapse )

Выгружая бабусяку

уже в палате на кровать, неловко толкнул каталку и переехал сестричке мизинец на ноге.

- Сука ты, - сказала она как-то сдавленно, сдержанно, даже уважительно, но помогать бросила. В это же время из телефона сообщили, что умер отец Дмитрий. Поскольку ночь, я укрыл бабку, расставил прикроватные тумбочки обратно в эндшпиль и потушил растениям свет.

Никогда ему не забуду радости первых пониманий сложных вещей. Видел живьём лишь однажды в церкви на "Динамо", но знаю о нем многое - значительное, красивое, бескомпромиссное. Крещу лоб за упокой и только теперь понимаю, как осуждённые могут ходатайствовать перед Христом.

Везут вторые тромбоны, курсантов Макаровки, грузинских скульпторов, хорошеньких вьетнамок и атлетичных агентов ФСО. Госпитализация молодеет, что говорит лишь о том, что мне легче работать, - больше ходячих. Обобщать глупо, это всего только моя маленькая больница, но смерть отца Дмитрия - личная потеря; стало грустно, одиноко и кажется, что другие попы вряд ли что-то могут понимать в неофитах конца прошлого века.

Страшный ковид-оптимизм

Надо признать честно, русский народ сейчас как будто меняет шерсть или кожу, линяет. Омертвелые покровы падают с противоестественной скоростью, открывая раны и причиняя жестокую боль. Самые слабые и тяжёлые старики из семей, интернатов, больниц, домов престарелых кончаются разом, скоротечно, без шансов. Это те, чьи жизни без вируса при "доковидных" доходах и разной медицинской доступности длились бы ещё от одного года до двадцати лет. При этом любая вакцина для них вроде выстрела в голову.

Как я понимаю, сделать ничего нельзя. В этом отмирании нет места воле, навыкам или разуму человека, "дерево меняет кору". Да, для нас - "вдруг". И что с этого?

Подверстать сюда можно многое, но общая идея - довольно, впрочем, тривиальная - ясна*.

В то же время, словно прорастая сквозь эти болезненные разрушения, крепнут и закаляются выстроенные ради настоящего дела русские объединения. Это малые производственные компании, устроенные на честных и, зачастую, семейных принципах, социальные некоммерческие организации вроде петербургского Центра св. Василия Великого, приходы, сплотившиеся вокруг священника или храма, это Университет Дмитрия Пожарского, это Фонд прп. Серафима Вырицкого, который седьмого октября открыл в Пскове памятник Савве Ямщикову, это русские врачи из разных краёв отечества, которые учатся сообща настаивать и не бояться. Я привёл здесь мои радости только за последнюю неделю. Неожиданно мрак происходящего подсвечен золотом.

Мор среди поколения, чьи родители лично знали Великую войну (к слову, так совпало, что нарастающая необъяснимых празднеств пресечена смертельной вирусной угрозой последним очевидцам. Это осмыслится нами значительно позднее, после нас), и смещение любви к этому поколению в область памяти высвободит постепенно у русских настоящий, честный интерес к недавнему прошлому.

Ради нежного тления стариков рядом с нами мы готовы были отдавать деньги, время, силы, честь, прошлое, - хоть саму жизнь, и теперь не иметь вины в их гибели, - это дорогого стоит, это настоящая линька, смена шкуры, кожи русского народа, это дарованный нам острый неутоленный аппетит обновлённого организма, чистая памятливая грусть и не потраченные силы. Мы, тридцати-, сорока-, пятидесятилетние, неожиданно и необычайным образом, сами становимся кожей народа, его памятью, его старшими.

Прошло всего полгода с начала пандемии, но мы так сильно изменились; мы, русские "на местах", наблюдаем трепет и растерянность насекомых имитаторов, чего не было, пожалуй, с послевоенных времён. Однако нам не надо "чем хуже, тем лучше", пусть всё идёт свои чередом, мы делаем своё частное дело на своём важном месте. И мы не суетимся. Такое впечатление, что мы потихоньку возвращаемся.

--------------
*Должен подчеркнуть: я позволяю себе идею на том основании, что пашу санитаром приемного покоя ковидной больницы уже четыре с половиной месяца, принимая за каждую суточную смену от девятнадцати до семидесяти восьми пациентов (из них от двадцати до сорока процентов тяжёлых) и вывозя из отделений в морг от двух до шестнадцати тел.

Думайте!

Поступили вчера три пациента - 24, 31, 34. Как так-то? - спрашиваю. Все были на концертах. Музыка разная, больница одна. Поражения лёгких от 5 до 32%. Хотел в субботу к Сплинам на соседнюю улицу острова - не пойду. И отговариваю, если спросят.

А ещё училок везут. Вот так.

Сейчас я полагаю, что - с вакциной или без - останутся самые здоровые вместе с самыми осторожными. Не без потерь, разумеется, и с их стороны.

И ещё сохранится немного стальных.

(no subject)

В ярком белом клиническом свете он сидит на высокой лежачей каталке посреди шокового бокса, крепко держась за поручни, в майке и кислородной маске, пухлый и тонковолосый, как дитя, выпрямив ноги под одеялом, испуганно рассматривая нас.

- Я хочу домой, пожалуйста.

Форма головы, лба, глаз — синдром Дауна, в истории болезни сорок два года, перевод из другой больницы, двусторонняя пневмония. Реаниматолог выходит, я переподключаю кислород, укладываю баллон в ноги. Робко сопротивляется всему, лечь не может, меня не слышит, заглядывает, подтягиваясь на руках, в глаза:Collapse )