Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Страшный ковид-оптимизм

Надо признать честно, русский народ сейчас как будто меняет шерсть или кожу, линяет. Омертвелые покровы падают с противоестественной скоростью, открывая раны и причиняя жестокую боль. Самые слабые и тяжёлые старики из семей, интернатов, больниц, домов престарелых кончаются разом, скоротечно, без шансов. Это те, чьи жизни без вируса при "доковидных" доходах и разной медицинской доступности длились бы ещё от одного года до двадцати лет. При этом любая вакцина для них вроде выстрела в голову.

Как я понимаю, сделать ничего нельзя. В этом отмирании нет места воле, навыкам или разуму человека, "дерево меняет кору". Да, для нас - "вдруг". И что с этого?

Подверстать сюда можно многое, но общая идея - довольно, впрочем, тривиальная - ясна*.

В то же время, словно прорастая сквозь эти болезненные разрушения, крепнут и закаляются выстроенные ради настоящего дела русские объединения. Это малые производственные компании, устроенные на честных и, зачастую, семейных принципах, социальные некоммерческие организации вроде петербургского Центра св. Василия Великого, приходы, сплотившиеся вокруг священника или храма, это Университет Дмитрия Пожарского, это Фонд прп. Серафима Вырицкого, который седьмого октября открыл в Пскове памятник Савве Ямщикову, это русские врачи из разных краёв отечества, которые учатся сообща настаивать и не бояться. Я привёл здесь мои радости только за последнюю неделю. Неожиданно мрак происходящего подсвечен золотом.

Мор среди поколения, чьи родители лично знали Великую войну (к слову, так совпало, что нарастающая необъяснимых празднеств пресечена смертельной вирусной угрозой последним очевидцам. Это осмыслится нами значительно позднее, после нас), и смещение любви к этому поколению в область памяти высвободит постепенно у русских настоящий, честный интерес к недавнему прошлому.

Ради нежного тления стариков рядом с нами мы готовы были отдавать деньги, время, силы, честь, прошлое, - хоть саму жизнь, и теперь не иметь вины в их гибели, - это дорогого стоит, это настоящая линька, смена шкуры, кожи русского народа, это дарованный нам острый неутоленный аппетит обновлённого организма, чистая памятливая грусть и не потраченные силы. Мы, тридцати-, сорока-, пятидесятилетние, неожиданно и необычайным образом, сами становимся кожей народа, его памятью, его старшими.

Прошло всего полгода с начала пандемии, но мы так сильно изменились; мы, русские "на местах", наблюдаем трепет и растерянность насекомых имитаторов, чего не было, пожалуй, с послевоенных времён. Однако нам не надо "чем хуже, тем лучше", пусть всё идёт свои чередом, мы делаем своё частное дело на своём важном месте. И мы не суетимся. Такое впечатление, что мы потихоньку возвращаемся.

--------------
*Должен подчеркнуть: я позволяю себе идею на том основании, что пашу санитаром приемного покоя ковидной больницы уже четыре с половиной месяца, принимая за каждую суточную смену от девятнадцати до семидесяти восьми пациентов (из них от двадцати до сорока процентов тяжёлых) и вывозя из отделений в морг от двух до шестнадцати тел.

(no subject)

Какие же вы всё же Вселенные, бесконечные и непостижимые! Внутри вас небесная механика с законами, скрытыми от меня, от вас самих, - и чистый свет, и звездный мусор, и сверхновые взрывы, и тихие системы, и неопределенности отношений всего, всего, всего... Предметы статичны, даже коты, но в каждом из вас смятенная бессмертная душа, таинственные процессы, "бурленье красоты и говен".

Я совсем не знаю никого, и даже не уверен уже, с опытом, что хотел бы, подобно астроному, изучать области Вселенной кого-нибудь из близких и далёких мне людей. Вы, я вижу это и так, - удивительные создания; вы - прекрасны!

Вчерашнего праздничного отца Панкратия из Соловецкого монастыря вам за это и Дориана свежего, сегодняшнего, прямо утреннего.


Если прислушаться,

то вот это острое чувство сопереживания, горячо разлившееся вдруг внутри, - с привкусом социального придонья, где человек как-будто по колени в жиже, но кругом природа, дети, благодать. Среди людей повреждённых, балансирующих в простоте, нищете и привычке, порок принимает на себя образ самовластной стихии, мучителя и утешителя, доисторического и извинённого дурака.

Вообще говоря, несложные одежды здешних душ позволяют любоваться натуральной красотою совсем в другой мере сравнительно с обществом образованным, воспитанным и благополучным))

Свисток последнего судьи

Футбол, допустим. Почему бы не продолжать матч между клубами круглосуточно, непрерывно, до Второго пришествия? Постепенно меняя игроков, которые восстанавливают силы и возвращаются. А потом стареют и уходят, подпираемые молодняком. Здесь же нет гибели короля, как в шахматах.

Hunt's soul

"Ночью, в обманчивом покое хантыйского чума, полного острых необычных запахов и звуков, можно попытаться представить мир, где собственная душа есть у всего на свете. Называется она волшебным угорским словом «лиль» - что у человека, что у зверя, что у дерева. Весной береза отдает сок — это ее лиль. Если снять кору — дерево засохнет, и лиль из него уйдет. Камень, когда растет, — тоже носит в себе лиль. Огонь, текущая вода, гром, — все имеет свой лиль.

Среди этого множества одушевленных созданий ведет свою историю небольшой народ, каждый лиль которого вплетен в тайгу, как цветная нить в узорчатое полотно. Без хантов, словно без птиц или рек, тайга немыслима. Но и хант без тайги живет не в полную силу, точно крупная рыба, застрявшая на мелководье.

Таким видят мир ханты. Чтобы прикоснуться к душе таежного народа, нужно представить себя частицей этого древнего племени, почувствовать течение густых тысячелетий, расслышать вечный лиль кедровой сосны, ночных облаков или крупной сибирской лайки по имени Сайда, спящей у распашного входа в чум."

«Траурный марш для похорон великого глухого»

Если решаешь всё своё время отдать на зарабатывание денег, то следует перестать осмысливать и осердечивать события, решения, поступки. Людей, наконец. На это не остаётся ни времени, ни сил. Исступленное религиозное чувство, захватившая научная идея или острая влюблённость тоже требуют душу целиком. Всё прочее становится словно не в фокусе. Или плоским, как нарисованным. Если не враждебным.

Однако я, например, долго так не могу. Мне необходимо полежать и подумать. Погоревать. Помечтать. Постыдиться. В этой паузе иногда кристаллизуется важное. Или, напротив, проступает рожа бессмысленного.

Русские вообще такие. Люди цезуры. Течение ли роскошной и покойной нашей зимы тому исторической причиной или расстояние между скулами - не ясно. Но растормошить русского так, чтоб он всё, кроме чего-то одного, надолго забросил, перестал вглядываться в себя, вокруг, и отвлекаться, - задача без решения. Даже у евреев не выходит.

Страна нетрудных подростков (2). Изломы, дама, блюз.

Началось с вяленой кабанятины. Пёстрый осетинский стол, я пьян и прожорлив. Хамон выламывает мне четыре нижних вставных передних зуба. Сложив осколки в салфетку, я взял подряд три партии в короткие нарды (странная, нервная череда кушей, дублей на костях), допил вино из рога и ушёл спать.

Знаете это чувство, когда при пробуждении сжимает горло тревогой и тоской? Когда пусть не самый приятный, но покойный в ощущениях сон исчезает мучительными неравномерными толчками, словно кто-то со злостью дёргает шнур жалюзи? Когда "и лампа у постели ненавистна, и выпростать страшнее, чем отнять"?

Скалюсь чёрною щербиной, как помойный чёрт; пришепётываю. Всё это в Цхинвале. На фоне сильнейшего абстинентного синдрома.

Но обо мне заботятся, поэтому прямо с утра есть чей-то друг-стоматолог Давид: улица Сталина, подвал справа. Уже ждёт.


В цоколе сразу кафель и два кресла с нимбами ламп. Всё, как по-настоящему, но с матерками. Небольшой волосатый Давид в футболке мои имланты хвалит, разговаривает с ними, восхищённо ласкает пальцем. Их дорогой петербургский автор по WhatsApp руководит воссоединением обломков и аварийным монтажом. При этом розовый клей я лично грею ладонях, а старик-осетин с лакированной тростью стыдит Давида, требуя вернуть пятнадцать тысяч или вставить что-нибудь другое для жевания, поскольку оплаченное жевать не может.

Покончив, Давид близко всматривается в моё лицо, после чего громко вздыхает, как бы сам себе: "полная х..ня". Кандидат медицинских наук из Петербурга вторит коллеге эвфемизмами.

Это, так сказать, геометрическая вершина событий, за которой история скользит вниз, ускоряясь и увлекая за собою людей, деньги, расстояния.Collapse )

Страна нетрудных подростков (1)

Южные осетины прекрасны. Их женщины красивы и строги, а мужчины горды и ранимы.

Однако вплетаясь к ним в повседневность, различаешь оттенки прекрасного, наивные полутона, из которых аланы ткут характер. Их - оттенков, полутонов, - как и самих алан, совсем мало, но в этом этническом минимализме, словно в древней, тонкой работы статуэтке, пожившей в разных интерьерах и веках, отлично виден замысел Художника. Как заметны, впрочем, сколы и щербины времени.

«Ленин хара, Ленин хура, Ленин харахура» - так выглядит на первый взгляд Цхинвал, и русским без объяснений понятно, что это значит и отчего так вышло.


Collapse )
ондатр

Ангел начальный

Это случилось у холодного моря, похожего на гордую старуху, позабывшую всё, кроме своей родословной; моря, лишь двумя летними месяцами снисходящего к людям, позволяя солнцу немного прогреть полосу прибоя. Надменно взирало море на суету тысяч жалких фигурок, толпящихся у белых оборок его свинцового платья, с забавною жадностью пьющих цвет короткого северного лета.

Иногда морю надоедала возня людей у подола; оно заслоняло бледное солнце облаками и сильно взмахивало волною, отряхивая с себя последние упрямые фигурки. Но море подолгу не злилось: состоящее из привычек, за сто последних лет оно усвоило себе еще одну, и без людей на пляже, наверное, уже тосковало.

Этого сердитого моря Вова побаивался. Двенадцатилетний, спустя две жаркие недели с выгоревшими волосами, бровями и зубами на темно-коричневом лице, напоминающем фотографический негатив, он не думал, конечно, ни о каком страхе словами, но купался редко и коротко, уклоняясь от заплывов с отцом. У него и без этого было чем заняться: он подружился с пожилою, задумчивою собакою, тайно копал ход из хозяйского сада к соседям, исползал, избегал, избороздил весь доступный пляж и выучил ежедневных его посетителей. С некоторыми завёл отношения, других игнорировал, а самых достойных пытался интриговать своею персоною с помощью особых ухищрений: впадал в глубокую задумчивость или небрежно взбрыкивал нечто отдалённо-гимнастическое, обозначая тем самым разносторонность натуры.

Этой обыкновенной мальчишеской осаде подвергались две голенастые крепости. Одна аборигенного происхождения, довольно дерзкая с виду, рыжая и густо краплёная веснушками, чего, по авторитетному мнению Вовы, следовало хоть немного стесняться; другая же вселилась с родителями в летний домик по соседству, таинственно скрывала глаза под взрослыми солнечными очками, напрочь не замечала Вову и непременно оборачивалась гибкою дорожкою золотистых позвоночков, когда он лучшею своею походкою (с трагическою, чуть заметною хромотою) фланировал неподалеку.

Утром Вова переделал все важные дела и к полудню, пообедав с отцом на веранде, занял жаркую, но чрезвычайно удобную позицию подле круга взрослых, загорелых, крепких людей, с ожесточёнными лицами бросающих друг другу мяч. Сквозь мельтешение, уханье и крики он вёл наблюдение за девочкою в очках, которая вот-вот, по его расчетам, должна взвыть от скуки рядом с полною, неповоротливою мамою и сбежать, например, купаться. Тут-то Вова и собирался что-нибудь предпринять, полагаясь на случай и вдохновение.

Солнце пекло так, что Вова, лежащий животом на горячем песке, временами впадал в некий ступор, не в силах повернуть головы или шевельнуть пальцем; глаза закрывались сами собою, при этом на сетчатке в жёлтом мареве плавала проворная, точно живая, неприятная нитка, неуловимая для прямого взгляда.Collapse )