Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

Just for the sake of oil

"Весенняя тайга выглядит ребенком – по настроению робким, шумным или задумчивым, набирающим силу, незаметно, трудно взрослеющим. Беспорядок, будто в детской комнате, – распутье, бурелом, на реке обломки льда и комья снега. Тайга блестит под ярким солнцем, словно играет, балуется; деревья трогательно слабы и беззащитны. В их тени ещё много белого на зелёном; над головою вскрикивают птицы. Сходство особенно отчетливо, когда сами дети говорят о природе, умещают её в рисунки, участвуют в ее играх. Иногда кажется, что они понимают, чувствуют природу гораздо лучше нас, взрослых. Тайга весною даже пахнет, как ребенок, - свежестью и надеждой.
...
Нефтяники часто видят тайгу настоящей, нетронутой, вольной. Летом она растрепана и взбудоражена – вокруг несмолкающий хор, жёсткая и мощная, как мускулатура, зелень, беспрестанное живое движение. Лето – это дикая молодость тайги. Она напориста и опасна, она жалит гнусом, заманивает в подсохшие болота и пугает зверьем. Она испытующе вглядывается в нас голубыми глазами неба сквозь прищуренную листву, словно вызывая на поединок. Мы сами как будто становимся сильней и наивней, когда за речным лесистым изгибом открывается дивная заводь, полная отражений, покоя и тайны.
...
Мягкие олени с пушистыми рогами ищут что-то в карминово-красной траве. Позади – небольшое озеро, где толпятся, как олени, облака. Пара не быстрых крупных птиц кружит высоко над тайгой, ссорясь или просто сердясь на осень. Ещё не холодно; в пышной лиственной желтизне на том берегу – алые вкрапления, как случайные брызги на холсте. К северу от нас хвойная даль переливает желтизну в тёмную зелень. Отсюда видна, кажется, вся Югра: наша возвышенность отстраняет горизонт, и чтобы выбраться из этой осенней тайги, нужно грустно вздохнуть.
...
Зимой в Югре день короткий. А изснеженную тайгу он и вовсе задевает только краем. Вокруг буровой на закате дымы мешаются с позёмкой. Свет фонарей сквозь мороз плывёт, расплывается, небо бледное и невысокое. Цепочка следов в глубоком снегу напоминает череду сказочных потерь; глядя на жаркие окна бытовок, теплеют глаза. На всё, на весь мир надеты снежные шапки, да и есть ли он, кажется, остальной мир?.. Кругом чёрный лес, белёсый, с тенями, покров и занятые делом люди, похожие в своих уютных робах на разумных медведей. Мы здесь дома."
ондатр

Пингвиновое, чего-то вдруг

Помню длинный, как детство, коридор со многими дверями, рогами, ногами, где папин друг, полярник Георгий Иванович, вручает своей голенастой дочке тяжёлого мехового птенца. Я тогда не понимал всего две вещи: как Машка могла родиться на год раньше меня, и отчего это ничтожное, в сущности, обстоятельство - даже если признать его бывшим! - даёт право восьмилетней девчонке навязывать мне самые оскорбительные игры. А если точнее - "в лялечку", причём именно я терпел роль этой самой "лялечки", укладываемой спать на сдвинутые стулья - в чепце и козьих полярных носках. Машка всякий раз неукоснительно ставила эту пьесу, но, полагаю теперь, другого амплуа я не заслуживал. И хотя на тротуаре, подпрыгивая в такт маминой сумке, я холодно и решительно обдумывал бунт, однако в лифте уже пылал, а радостный Машкин визг и вовсе отнимал у меня навыки членораздельной речи; внутри материковой квартиры полярника я мог лишь краснеть и ухмыляться.

В то же время мне представлялось, например, что сам Георгий Иванович мерцал какою-то удивительною жизнью: весною в том самом коридоре складывал с себя подарки, два дня пил водку с моим папою-военным и вновь съезжал по земному шару вниз, к пупырышку на подбрюшье глобуса. Машка мне этот пупырышек показывала неоднократно. Замечу, кстати, что после такого рода хвастанья настенные рога легендарных коней превращались в бивни скучных морских млекопитающих; уютные чепец с носками, так пахнущие почему-то Машкой, - в спальный мешок первопроходца, а сама "лялечка" назначалась телом замёрзшего во льдах друга. Впрочем, этот вариант пьесы случался не часто, провоцируемый исключительно очередным явлением Георгия Ивановича или вестями от него из пупырышка.

Подаренный меховой птенец, надо сказать, вёл себя глупо, ничего не желал понимать, пищал и гадил. На ощупь вроде маминой ушанки. Кажется, что-то ел и плевался жёлтым. Машке нравился, мне - нет. Все, кто нравился Машке, становились моими личными врагами.

Спустя не знаю сколько, но точно уже в следующем, втором, кажется, школьном классе, Машка с забинтованною мамой на неделю переехала к нам. Я был, разумеется, возмущён, опозорен перед Машкой долгою изнанкой своей милой детской, и вообще многое в женщинах меня навсегда разочаровало. Но первую ночь мы с нею, как червячки, говорили только о птице.

Тогдашний Машкин ужас следует приправить позднейшим хохотом и комментариями моего отца. Императорский пингвин с полутораметровым размахом крыльев и ледорубом вместо клюва, жрущий ведро мяса или рыбы в день и столько же выкладывающий на паркете куч, установил в семье культ собственной личности. Звали его предсказуемо Гогой. Диктатор Гога обладал, помимо прочего, лютым нравом и петушиными мозгами. Этой страшной комбинации Машка с мамой прислуживали в петербургской квартире, пока Георгий Иванович ждал в своём пупырышке "навигацию" и слал ободряющие телеграммы. Со временем Гоге полностью принадлежала одна комната из трёх. Отказать в чём-либо Гоге не решались: птица, нервничая, расщепляла любую мебель на лучины и садила пулевые вмятины холодильнику. Дверь в птичью комнату символизировала добровольное уединение пингвина, однако в качестве преграды никем из троих даже не рассматривалась. Впрочем, на ночь её подпирали.

Рабыни восстали только испытав телесные повреждения средней тяжести: Гога клювом сломал Машкиной маме руку. Пряча за себя Машку и улыбаясь наблюдающему пингвину, мама здоровою рукою выкрутила из телефонного диска голос моего отца и сказала ему всё несовместимым с нею матом, о чём я шёпотом на альбоме с марками поклялся Машке никогда никому не рассказывать. Теперь, если встречу, кляссер придётся отдать.

Тут, в общем-то, и конец истории. На такси примчался мой папа с ещё двумя подполковниками, мастерами спорта по волейболу, и волейбольною же сеткою они опутали императорского стервеца. Мы навещали его в зоопарке, носили продуктовые передачи и воздушные шары: Гога любил ими хлопать. Приходили, конечно, всё реже, а потом я и сам угодил в свою собственную клетку, где, признаюсь, Гогу частенько вспоминал. Что с ним сталось - Бог весть. С Георгием Ивановичем мне довелось позднее даже вместе поработать, а потом его схоронить, Машка же вышла замуж куда-то на Багамские острова. Так сказала её мама. У которой, кстати, широкий белый шрам на запястье и четыре сибирских кота.